Борьба с анархией

.

В своих мемуарах юрист и журналист масон В.Б. Станкевич весьма правдоподобно нарисовал состояние разброда, характерное для российского общества после Февральской революции: «Масса… живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, которые вообще против всякой идеологии и организации».

Точнее, в человеческой массе, совершающей анархический государственный переворот, присутствуют группы, имеющие самую разную идеологию, преимущественно неопределенно выраженную, без четких политических установок. Преобладают эмоции, надежды, а не рассудок. Но разнонаправленные векторы интересов отдельных личностей образуют мощную силу, когда у них в сумме выявляется общее направление. Скажем, во время демонстраций активных участников сопровождают толпы зевак или прохожих, значительно увеличивающих количество людей, шествующих в данном направлении.
«Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений. Неизвестное, таинственное и иррациональное, коренящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, загудело, заволновалось серыми толпами на улицах».
С.Г. Кара-Мурза приходит в этой связи к обоснованному заключению:«Большевики, как вскоре показала сама жизнь, выступили как реставраторы, возродители убитой Февралем Российской империи — хотя и под другой оболочкой. Это в разные сроки было признано противниками большевиков, включая В. Шульгина и даже Деникина».
Поистине разверзлась пропасть между царским, а затем буржуазным правительством, между «хозяевами жизни», привилегированными социальными группами и русским народом. В.В. Шульгин так выразил свои чувства на тот момент, когда «черно-серая гуща», преимущественно солдат и горожан, ворвалась 25 октября (7 ноября) в Таврический дворец:
«Сколько их ни было, у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное.
Боже, как это было гадко!… Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе только одно тоскующее, бессильное и потому еще злобное бешенство.
Пулеметов — вот что мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в его берлогу вырвавшегося на свободу русского зверя.
Увы — этот зверь был его величество русский народ».
Ныне то и дело многие политики и СМРАП твердят с возмущением, будто Ленин провозгласил лозунг «Грабь награбленное!», тем самым призвав темную и жадную народную массу наброситься на священную частную собственность. Но вопрос в том, откуда взялись богатства у отдельных господ или кланов. Разве недопустимо отнимать у бандитов, воров и жуликов награбленное или наворованное ими?
Необходимо! Так делается в любой нормальной стране, где у власти не находятся жулики, воры и бандиты.
Другое дело — как осуществлять реквизиции. На этот счет Ленин дал ответ: «После слов «грабь награбленное» начинается расхождение между пролетарской революцией, которая говорит: награбленное сосчитай и врозь тянуть не давай, а если будешь тянуть к себе прямо или косвенно, то таких нарушителей дисциплины расстреливай».
А вот как объяснял происходившие в России стихийный бунт, грабеж, осквернение усадеб просвещенный дворянин, глубоко ненавидевший буржуа:
«Почему дырявят древний собор?
— Потому что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.
Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах?
— Потому что там насиловали и пороли девок; не у того барина, так у соседа.
Почему валят столетние парки?
— Потому что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть».
Пишет это Александр Блок, родовая усадьба которого была разграблена. Другой великий русский поэт, из крестьян — Сергей Есенин, — высказался о Гражданской войне:

Цветы сражалися друг с другом,
И красный цвет был всех бойчей.
Их больше падало под вьюгой,
Но все же мощностью упругой
Они сразили палачей.
Октябрь! Октябрь!
Мне страшно жаль
Те красные цветы, что пали.

Достойны горьких сожалений и многие павшие белые, из которых далеко не все были палачами. Тем и страшна гражданская война, что губит, в общем-то, своих, вставших по обе стороны незримой линии фронта, проходящей через сердца и разум людей. Идет борьба двух идеологий, вер, надежд. Но когда господствует анархическая стихия, сохраняется разброд.
В теории анархия предстает как форма единства, сотрудничества и взаимопомощи людей. На практике она в трудное военное время, которое переживала Россия в 1917 году, реализоваться не могла. Существовали острые партийные разногласия; наряду с Временным правительством активно действовали Советы рабочих и солдатских депутатов. Правда, отдельные деятели, в частности, Керенский, входили в руководящие органы двух систем власти, но это ничего принципиально не меняло. Слишком различны были интересы, условно говоря, представителей буржуазии (Временное правительство) и народа (Советы), не говоря уже о позициях сторонников и противников продолжения войны.
Весной 1917 года Морис Палеолог отмечал: «Анархическая пропаганда заразила уже большую часть фронта. Со всех сторон мне сообщают о сценах возмущения, об убийстве офицеров, о коллективном дезертирстве. Даже на передовой линии фронта группы солдат покидают свои части, чтобы отправиться посмотреть, что происходит в Петрограде или в их деревнях».
Он вел хронику тогдашней русской смуты, стараясь осмыслить ее особенности. Вот его мнение на этот счет:
«1. Радикальное различие психологии революционера латинского или саксонского от революционера-славянина. У первого воображение логическое и конструктивное: он разрушает, чтобы воздвигнуть новое здание, все части которого он предусмотрел и обдумал. У второго оно исключительно разрушительное и беспорядочное: его мечта — воплощенная неопределенность.
2. Восемь десятых населения России не умеют ни читать, ни писать, что делает публику собраний и митингов тем более чувствительной к престижу слова, тем более покорной влиянию вожаков.
3. Болезнь воли распространилась в России эпидемически; вся русская литература доказывает это. Русские неспособны к упорному усилию. Война 1812 года была сравнительно непродолжительна. Нынешняя война своей продолжительностью и жестокостью превосходит выносливость национального темперамента.
4. Анархия с неразлучной с ней фантазией, ленью, нерешительностью — наслаждение для русского. С другой стороны, она доставляет ему предлог к бесчисленным публичным манифестациям, в которых он удовлетворяет свою любовь к зрелищам и к возбуждению, свой живой инстинкт поэзии и красоты.
5. Наконец, огромное протяжение страны делает из каждой губернии центр сепаратизма и из каждого города очаг анархии; слабый авторитет, какой еще остается у Временного правительства, совершенно этим парализуется».
В этих мыслях есть немалая доля истины. Русские, возможно, более эмоциональны, чем рассудительны, в отличие от обывателей Запада; более мечтательны, идеалистичны, склонны к анархии. Однако дальнейший исторический процесс показал: граждане СССР оказались способны к упорному самоотверженному труду и к достижению победы в тяжелейшей затяжной войне.
Справедливо Палеолог опасался анархии, грозившей распадом страны. «Что Россия обречена на федерализм, — писал он, — это вероятно. Она предназначена к этому беспредельностью своей территории, разнообразием населяющих ее рас, возрастающей сложностью ее интересов».
Почему же держава не распалась? Почему безудержная стихийная анархия, отчасти узаконенная свыше, не привела к катастрофическим последствиям? Каким образом удавалось сохранить порядок в огромных массах демонстрантов, которые периодически шествовали по улицам, останавливаясь для стихийных митингов? Сам Палеолог описал одно такое впечатляющее шествие — похороны жертв революции:
«Сегодня с утра огромные, нескончаемые шествия с военными оркестрами во главе, пестря черными знаменами, извивались по городу, собрав по больницам двести десять гробов, предназначенных для революционного апофеоза. По самому умеренному расчету, число манифестантов превышает девятьсот тысяч. А между тем ни в одном пункте по дороге не было беспорядка или опоздания. Все процессии соблюдали при своем образовании, в пути, при остановках, в своих песнях идеальный порядок. Несмотря на холодный ветер, я хотел видеть, как они будут проходить по Марсову полю. Под небом, закрытым снегом и разрываемым порывами ветра, эти бесчисленные толпы, которые медленно двигаются, эскортируя красные гробы, представляют зрелище необыкновенно величественное».
Так проходил не парад специально обученных войсковых частей, которые автоматически подчиняются своим командирам. Это было шествие толп народа, включая множество солдат, получивших самоуправление. Полное торжество анархии и порядка!
Об этом не подумал Морис Палеолог. Поэтому он не мог себе представить, что революция в России может завершиться созданием великой державы. По его словам: «Русская революция по существу анархична и разрушительна. Предоставленная самой себе, она может привести лишь к ужасной демагогии черни и солдатчины, к разрыву всех национальных связей, к полному развалу России. При необузданности, свойственной русскому характеру, она скоро дойдет до крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса и хаоса…»
Через месяц, наблюдая происходящее в России, он пишет: «Анархия поднимается и разливается с неукротимой силой прилива в равноденствие… Полиции, бывшей главной, если не единственной, скрепой этой огромной страны, нигде больше нет…»
Что же творится в Петербурге в то время, когда полностью отсутствует эта самая «скрепа»? Вот свидетельство самого французского посла, наблюдавшего первомайскую манифестацию:
«С утра по всем мостам, по всем улицам стекаются к центру шествия рабочих, солдат, мужиков, женщин, детей; впереди высоко развеваются красные знамена, с большим трудом борющиеся с ветром.
Порядок идеальный. Длинные извилистые вереницы двигаются вперед, останавливаются, отступают назад, маневрируют так же послушно, как толпа статистов на сцене… Огромная площадь похожа на человеческий океан, и движения толпы напоминают движение зыби…»
Приходит на память трагедия на Ходынском поле в Москве во время коронации Николая II. Катастрофа произошла, несмотря на то что порядок обеспечивала полиция. Теперь же полиции не было, а порядок был. Как тут не вспомнить тезис: «Анархия — мать порядка!» А кто же отец? Ответ: самоконтроль, самодисциплина при единодушии.
В петербургской разношерстной толпе людей сплотило ощущение свободы. Нередко можно услышать: если так, то все дозволено! Да, конечно. Но это не означает, будто свободные люди должны непременно превратиться в тупое злобное стадо.
Морис Палеолог наблюдал вблизи поведение этой толпы: «Ораторы следуют без конца один за другим, все люди из народа: в рабочем пиджаке, в солдатской шинели, в крестьянском тулупе, в поповской рясе, в еврейском сюртуке. Они говорят без конца, с крупными жестами. Вокруг них напряженное внимание; ни одного перерыва, все слушают, неподвижно уставив глаза, напрягая слух, эти наивные, серьезные, смутные, пылкие, полные иллюзии и грез слова, которые веками прозябали в темной душе русского народа. Большинство речей касаются социальных реформ и раздела земли…»
Все тут реалистично. Только следовало бы сказать о светлой русской душе, ибо картина гигантской толпы при идеальном порядке, искренности и единодушии — доказательство именно духовной просветленности русских людей. Не этим ли объясняется основная причина того, что Февральская революция в России произошла без яростных междоусобиц? Октябрьский переворот, как известно, не был кровопролитным (кроме Москвы и еще ряда мест).
Анархия — это свобода. Когда народ достоин ее, не утратив чувства собственного достоинства и ответственности перед Родиной, он сохраняет порядок.
Смута началась в России до 1917 года Избавление от нее прошло в два революционных этапа. Они были предопределены нестабильным состоянием общества и ознаменовали переход его в новое состояние с мучительной перестройкой социальной структуры.
Считать эти два переворота катастрофами, вызванными горсткой смутьянов, по меньшей мере наивно. Такое мнение опровергается уже тем, что столь грандиозные явления прошли на удивление просто, естественно, с минимальным количеством жертв (на Ходынке погибло больше людей, чем в Питере во время Февральской революции!). Значит, страна была готова к государственным переворотам; значит, анархия не обернулась всеобщим хаосом; значит, русский народ был достоин свободы.
…Во вступлении к своим «Очеркам русской смуты» А.И. Деникин писал: «В кровавом тумане русской смуты гибнут люди и стираются реальные грани исторических событий. После свержения большевизма наряду с огромной работой в области возрождения моральных и материальных сил русского народа перед последним с небывалой еще в отечественной истории остротой встанет вопрос о сохранении его державного бытия.
Ибо за рубежами русской земли стучат уже заступами могильщики и скалят зубы шакалы в ожидании ее кончины.
Не дождутся. Из крови, грязи, нищеты духовной и физической встанет русский народ в силе и разуме».
Так он думал сразу после поражения Белой армии в Гражданской войне. Он-то знал, с какой плохо скрываемой радостью воспринимали на Западе кровавую русскую междоусобицу. Ему приходилось получать такую поддержку западных держав, чтобы ни у белых, ни у красных не было решающего перевеса и Россия — именно она — потерпела поражение, перестала быть великой державой.
Деникин в ту пору уповал еще на свержение большевизма и установление в России буржуазной демократии. Его надежды не сбылись. А большевики сумели не только одержать победу, но и в кратчайшие сроки восстановить страну под новым именем — СССР.
Что могло произойти, если бы власть большевиков была свергнута? Вопрос вроде бы умозрительный. Однако четкий ответ на него получен в конце XX века. Власть в России перешла в руки «демократов», ориентированных на Запад. Началась «революция сверху» в 1985 году, когда по инициативе М.С. Горбачева грянула перестройка. Началась она с чистки и обновления руководящего партийного аппарата, куда были введены, как потом оказалось, ярые антисоветчики Э.А. Шеварднадзе, Б.Н. Ельцин, А.Н. Яковлев и многие другие.
Власть этих «демократов» в стране укреплялась. И что в результате? Развал СССР, превращение России в третьеразрядное государство, торгующее своими природными ресурсами при резком обнищании и вымирании коренного населения.
А теперь вспомним, что произошло всего лишь через 17 лет после окончания в 1921 году Гражданской войны. СССР, с неимоверными трудностями преодолев разруху, превратился в сверхдержаву, уступавшую по своему экономическому потенциалу только США. Прирост населения в нашей стране был выше, чем во всех крупных западных державах, а благосостояние народа заметно росло.
Можно возразить: если бы тогда победило Белое движение и к власти пришли не большевики, а демократы, все было бы не так, как в конце XX века. Правили бы не Горбачев или Ельцин, а настоящие государственные мужи… Но разве дело в отдельных личностях? Вопрос в том курсе, который предлагается для страны: идти своим путем или следовать указаниям «западной цивилизации». А она всегда выступала против великой России. Об этом упомянул и Деникин, находясь, кстати сказать, на Западе.
Реальный исторический опыт России XX века продемонстрировал то, что происходит при власти и царя, и большевиков, и «демократов». Да, при большевиках было не сладко, но в героические эпохи иначе не бывает. Величие страны и народа — достойная награда.
Необычайно быстрое возрождение России—СССР неопровержимо доказало: победа большевиков в Гражданской войне была волеизъявлением народа. Нет никаких серьезных оснований считать Октябрьский революционный переворот результатом тайного заговора группы под руководством Ленина и Троцкого. Происходившее в 1917 году А.И. Деникин (сошлемся на врага большевиков) охарактеризовал так:
«Революция была неизбежна. Ее называют всенародной. Это определение правильно лишь в том, что революция явилась результатом недовольства старой властью решительно всех слоев населения… После 3 марта и до Учредительного собрания всякая верховная власть носила признаки самозванства».
О Временном правительстве он писал: «Вся его деятельность вольно или невольно имела характер разрушения, не созидания. Правительство отменяло, упраздняло, расформировывало, разрешало… В этом заключался центр тяжести его работы. Россия того периода представляется мне ветхим, старым домом, требовавшим капитальной перестройки… Зодчие начали вынимать подгнившие балки, причем часть их вовсе не заменяли, другую подменили легкими, временными подпорками, а третью надтачали свежими бревнами без скреп — последнее средство оказалось хуже всех. И здание рухнуло».
Победу большевиков в октябре 1917-го А.И. Деникин объяснял так: «Огромная усталость от войны и смуты (как видим, смуту он распространял на предшествовавший период. — Р.Б.); всеобщая неудовлетворенность существующим положением; неизжитая еще рабья психология масс; инертность большинства и полная безграничного дерзания деятельность организованного, сильного волей и беспринципного меньшинства; пленительные лозунги… Вот в широком обобщении основные причины… непротивления воцарению большевизма.
Власть падала из слабых рук Временного правительства, во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы».
Допустимо ли говорить о «рабьей психологии масс», которые сбросили царское правительство и выступили за изменение политического строя? Такова психология людей, жаждущих свободы. Трудно принять тезис о беспринципности большевиков в борьбе за власть. Официальные принципы большевиков существовали и в значительной степени выдерживались на деле. Ну, а то, что не было полного соответствия свершений с лозунгами, то такого упрека заслуживают все политические партии.
Но вот что интересно. Надеясь на скорое падение большевиков, Деникин понимал, что в этом случае положение России станет вовсе не безоблачным: «Что же? Со дня падения большевизма сразу наступит мир и благоволение в стране, насыщенной рознью, ненавистью и… огромным количеством оружия? Или со дня падения русского большевизма отпадут своекорыстные вожделения многих иностранных правительств, а не усилятся еще больше, когда исчезнет угроза советской моральной заразы?»
Не зря он опасался иностранных правительств, которые с вожделением глядели на природные богатства России. Как только рухнула советская власть и восторжествовали так называемые демократы, они постарались в кратчайшие сроки разграбить и распродать национальные богатства страны. И Запад им в этом помог…
Даже если основываться на мнении А.И. Деникина, наибольшая смута в России наблюдалась до Октябрьского революционного переворота. Позиция большевиков позволила внести ясность в запутанную ситуацию. Произошло нечто подобное поступку Александра Македонского, который даже не стал пытаться распутать хитро запутанный гордиев узел, а разрубил его ударом меча.
Захват власти одной из партий — не самой многочисленной — путем военного переворота изначально чреват был междоусобицей: не могли другие партии с этим смириться. Хотя сами не выказали стремления взять на себя ответственность руководить страной в сложный период фактического безвластия.
Казалось бы, после того как рухнула царская власть, народ должен был успокоиться и мирно организовать новую государственную систему на демократических началах. Разве не этого желало большинство политиков?
Но ситуацией владели не столько политики, сколько «революционные массы». А этим массам всякая государственная власть внушала подозрение и неприязнь. Революционная смута — торжество анархии, безвластия. Лозунг «Вся власть — Советам!» сам по себе анархический.
Буржуазия в России еще недостаточно окрепла, а буржуазная идеология не овладела массами. Поэтому совершившаяся буржуазная революция не прекратила смуту, а лишь придала ей новый вид. При двоевластии Совета рабочих и солдатских депутатов и Временного правительства первый оказался более влиятельным.
Падение монархии определило в России торжество вольности, а не той ограничительной свободы, которая характерна для буржуазно-демократических стран Запада. Переход из одной крайности в другую — достаточно характерная черта российской истории. Об этом хорошо сказал В.В. Кожинов:
«Неограниченная монархия и беспредельная анархия — это в равной мере коренные российские феномены (вполне закономерно, например, что не столь давно громко заявившие о себе анархические группировки на Западе вдохновлялись прежде всего заветами Бакунина и Кропоткина!).
И можно утверждать, что история Руси-России благодаря сочетанию в ней подобных «крайностей» более драматична или, вернее, более трагедийна, чем история стран Запада, но проклинать либо, напротив, восхвалять (что также нередко делалось) Россию за эти ее «крайности» — занятие, по сути дела, примитивное, уместное только в чисто эмоциональном плане, но не в русле историософской мысли».
С анархическим движением масс не смогло справиться буржуазное Временное правительство. Интеллигенция, придя к власти, выдвинула в лидеры человека, подходящего для нее, но не соответствовавшего тем задачам, которые приходилось решать. А.Ф. Керенский, как справедливо писал Михаил Зощенко, был порождением интеллигентской среды, «которая в искусстве создала декадентство, а в политику внесла нервозность, скептицизм и двусмысленность».
Он умел произносить зажигательные речи, но плохо справлялся с повседневной работой. (В этом был похож на него Лев Троцкий в отличие от Ленина и Сталина.)
Не только Керенский, но и более сильный государственный деятель не сумел бы совладать с мощным стихийным общественным движением народных масс (повторю: имеется в виду не весь российский народ, а наиболее активная его часть, принимавшая участие в революционном движении). Искусство политика заключается в умении лавировать в период смуты, принимать решения, соответствующие текущей ситуации и проводить свою линию последовательно и твердо.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.